Войдите  



Поиск  

Банеры  

Общественный координационный совет

"Гражданская солидарность"

Левое Социалистическое Действие

ОКС «Гражданская Солидарность» (г. Сергиев Посад, Московская обл.)

Фромм, гуманизм, «нормативный гуманизм»

Фромм, гуманизм, «нормативный гуманизм»

PDFПечатьE-mail

«Не читал, но осуждаю» - заведомо уязвимая позиция по отношению к чему-либо. Можно, конечно, изучить суть вопроса по критическим статьям и по энциклопедиям, но апологет обсуждаемого автора/произведения всегда может сказать: «не читал – не лезь»; «а что ты думаешь о мысли высказанной в такой-то работе/на такой-то странице?». До недавнего времени в таком уязвимом положении я находился относительно воззрений Фромма.

Не беда, если явление малоизвестное/незначимое, тогда можно ограничиться общими представлениями и игнорировать полемические выпады апологетов.

Время идёт, и то, что ещё вчера было мало распространено, сегодня может завладеть значимой людской базой.

В 90-х, когда российский империализм ещё только вступал в свои права, давил очаги сопротивления на «собственной территории» на Кавказе, когда ещё только совершал первые конвульсивные движения, такие, как бросок на Приштину,  не было новой империалистической мелкой буржуазии, а значит в РФ не было массовой базы для «новой левой» идеологии. «Новая левая» представляла интерес лишь для отдельных интеллигентов, небольших кружков, максимум для части студенчества, тяготеющего к анархизму, но не становилась идеологией хоть сколь-нибудь крупных организаций, движений. Сегодня российский империализм сложился, классовая структура приобрела ясные контуры, и естественно, империалистические и монополистические сверхприбыли породили довольно широкие паразитические слои. На эту-то социальную базу и ложится «западный марксизм», идеология непролетарской левой.

alt           alt

Эрих Фромм – один из центральных идеологов Франкфуртской школы.  Именно с его работой «Здоровое общество» я и был вынужден познакомиться (мельком, отрывочно я просмотрел и другие работы). Судя по основной тематике и затронутым вопросам, «Здоровое общество» – одна из центральных его работ, т.к. раскрывает в себе его профессиональные (Фромм - психиатр) и политические взгляды, их взаимодействие и синтез.




Центральный вопрос – нормативный гуманизм

Исходным и ключевым элементом построений Фромма является нормативный гуманизм. Его логика в самом общем виде такова:

«Подход нормативного гуманизма основан на допущении, что проблему человеческого существования, как и любую другую, можно решить правильно и неправильно, удовлетворительно и неудовлетворительно. Если человек достигает в своем развитии полной зрелости в соответствии со свойствами и законами человеческой природы, то он обретает душевное здоровье. Неудача такого развития приводит к душевному заболеванию. Из этой посылки следует, что мерилом психического здоровья является не индивидуальная приспособленность к данному общественному строю, а некий всеобщий критерий, действительный для всех людей, — удовлетворительное решение проблемы человеческого существования.»

Из этой формулировки видна внеисторичность подхода. Читаем чуть выше, чтобы конкретизироваать:

«существование всеобщих критериев душевного здоровья, применимых к роду человеческому как таковому, на основании которых можно судить о состоянии здоровья любого общества. Эта позиция нормативного гуманизма основана на нескольких главных предпосылках.

Человека как вид можно определить не только с точки зрения анатомии и физиологии: для представителей этого вида характерны общие психические свойства, законы, управляющие их умственной и эмоциональной деятельностью, а также стремление к удовлетворительному разрешению проблем человеческого существования. »


Если в первой цитате абстрактно говорится о неком всеобщем критерии психического здоровья, человеческого развития, то во второй цитате определённо заявляется, что люди имеют общие внеисторические свойства и законы функционирования и развития психики, через которые конкретизируется первый критерий. Т.е. критерий конкретизирован от внеисторических проблем «человеческого существования» до внеисторических законов работы психики. Будто психика не есть активное отражение среды, форма приспособления высокоорганизованной материи, а есть нечто преимущественно биологическое, работу которого можно вывести из внутренней логики.

Далее:

«То, как мы понимаем психическое здоровье, зависит от нашего представления о природе человека. В предыдущих главах я попытался показать, что потребности и страсти человека проистекают из особых условий его существования. Потребности, общие для человека и животных, — голод, жажда, потребность в сне и сексуальном удовлетворении — важны, поскольку они обусловлены внутренними химическими процессами организма; не находя удовлетворения, они способны стать всемогущими (конечно же, это относится в большей мере к еде и сну, чем к сексуальным потребностям, которые, будучи неудовлетворенными, никогда не достигают силы других потребностей, по крайней мере, по физиологическим причинам). Однако даже полное их удовлетворение не является достаточным условием здравомыслия и психического здоровья. Но и то, и другое зависит от удовлетворения чисто человеческих потребностей и страстей, вытекающих из особенностей положения человека в мире: потребность в приобщенности, преодолении ограниченности собственного существования, чувстве укорененности, потребность в ощущении тождественности, а также в системе ориентации и поклонения. Великие человеческие страсти: жажда власти, тщеславие, поиски истины, жажда любви и братства, жажда разрушать, равно как и созидать, — каждое сильное желание, движущее поступками человека, берет начало в этом специфически человеческом источнике, а не в различных фазах развития либидо, как утверждала фрейдовская теория.

Удовлетворение естественных потребностей человека чрезвычайно просто с точки зрения физиологии, и если при этом возникают трудности, то исключительно социологического и экономического порядка. Удовлетворение специфически человеческих потребностей неизмеримо сложнее, оно зависит от многих факторов, из которых последним по порядку, но не по значению, является способ организации общества, в котором живет человек, и то, как эта организация определяет человеческие отношения внутри общества.»

«Обобщая, можно сказать, что понятие психического здоровья вытекает из самих условий человеческого существования и едино для всех времен и всех культур. Психическое здоровье характеризуется способностью к любви и созиданию, освобождением от кровосмесительной привязанности к роду и земле, чувством тождественности, основанным на переживании своего Я в качестве субъекта и реализатора собственных способностей, осознанием реальности вне нас и в нас самих, т. е. развитием объективности и разума.»

По-моему, Фромм тут разоблачает себя дальше некуда. Какой «западный марксизм»? Нет, товарищи, тут марксизмом и НЕ ПАХНЕТ. Марксизм это – ИСТОРИЧЕСКИЙ МАТЕРИАЛИЗМ, ДИАЛЕКТИЧЕСКИЙ МАТЕРИАЛИЗМ. А если теоретик заявляет, что «понятие психического здоровья вытекает из самих условий человеческого существования и едино для всех времен и всех культур.», то это уже метафизика и прямая дорога к ничего не стоящим благим пожеланиям. Действительно, давайте пристальнее взглянем на проблему: Фромм утверждает, что есть, де, психические потребности, свойственные всем людям, всем обществам.


Возьмём приобщённость. Потребность в этом состоянии является тем больше потребностью, чем более коллективен способ производства, и тем меньше,  чем более способ производства индивидуализирован. Эта потребность чрезвычайно сильно варьируется в разные эпохи, в некоторых из которых для некоторых из слоёв общества сходит на нет (например, религиозные отшельники, жители хуторов).


Чувство укоренённости (в отношении природы) отсутствует у некоторых народов, в особенности кочевых (например, цыган), или рассеянных в массе других народов. Фромм большое внимание уделяет укоренённости  как привязанности к матери, он выдаёт это за свойство, присущее всем людям на определённом этапе развития. Но это ложное положение. Известно, что при первобытнообщинных отношениях дети воспитывались сообща, роль матери, родителей была куда меньше, чем при патриархальной семье, и тем более меньше, чем при нуклеарной. По сей день в маленьких детях приходится воспитывать недоверие по отношению к «чужим», приходится приучать их, чтобы они не звали воспитательниц и нянечек в детском саду «мамами».


Не было никакой «системы ориентации» (мировоззренческой идеологии) на ранних стадиях развития человечества. А взять такие потребности, как любовь и дружба? На протяжении истории они изменялись кардинальным образом. Любовь при феодализме – закрепощение, при капитализме – владение через покупку, при коммунизме - взаимное духовное обогащение. Скажут: «но ведь есть же общее в любви всех эпох!». Да, есть. Это общее – сексуальное удовлетворение и продолжение рода. Только вот, это общее – животное, а не чисто человеческое! Т.е., то, что есть общего на протяжении всей истории, – животное, а то, что изменчиво – это человеческое.


Практически каждый идеалист в своих рассуждениях попадает в замкнутый круг. В него попал и Фромм. Сначала он заявляет, что «мерилом психического здоровья является не индивидуальная приспособленность к данному общественному строю, а некий всеобщий критерий, действительный для всех людей, — удовлетворительное решение проблемы человеческого существования.» Затем он провозглашает ценности «проблем человеческого существования», психических потребностей и объявляет общества, не соответствующие провозглашённым им самим ценностям, в той или иной степени больными. Дальше круг замыкается: на основе материала, полученного из современного «нездорового общества» он определяет: общество нездорово, т.к. не соответствует заявленным ценностям. Конечно, в нём присутствует и «нездоровье» и «здоровье» (т.е. соответствие, заданным Фроммом нормам ), а «здоровье», выделенное таким произвольным способом, можно опять возводить в общественный идеал. По сути, получается, что здоровьем Фромм объявляет симпатичные ему психические девиации, возникающие в массах, побочный или неосновной продукт существования общества. Вполне возможно, и вполне вероятно, что среди множества девиаций и девиантных групп психических складов можно найти более высокие, более гармоничные. Или, ещё проще, понадёргать из разных психических складов качеств и объявить этого психического франкинштейна образцом для подражания. Мол, пусть здоровые люди будут чуткие как музыканты, стойкие как чекисты, независимые как профессионалы-ремесленники, инициативные как предприниматели и любят как Ромео и Джульетта. А то, что такие психические качества формируются в разных, подчас противоположных средах, что они, может быть, вовсе не совместимы в рамках психотипов современного общества, на это нам наплевать.  С другой стороны, нельзя отрицать, что в рамках современного общества могут образовываться в целом более высокие психические склады личностей, высокие не  в смысле «более здоровые», а в смысле более прогрессивные, являющиеся предтечей будущего. Говорить о том, что социальный характер одного общества заведомо «социально ущербен», заведомо болен, по сравнению с социальным характером более высокого общества – это всё равно, что говорить, что раб психически болен по сравнению с феодальным крестьянином, а тот, в свою очередь, по сравнению с индустриальным рабочим или работником обслуживающего труда. Мы признаём прогрессивное развитие общества и как следствие «социального характера», но было бы глупостью считать предшествующие этапы развития состоянием больного. Так же глупо считать, что гусеница – это больное насекомое, а бабочка – здоровое.



Посмотрим ещё раз на замкнутый круг идеализма Фромма.

Забавно, Фромм пишет о потребности в приобщённости, причём в условиях общества, по его мнению, конформистского.


«Сейчас уже не существует угрожающей нам явной власти авторитета, но нами руководит страх анонимной власти конформизма. Никому персонально мы не подчиняемся, в конфликты с властями не вступаем, но у нас нет и собственных убеждений, почти нет ни индивидуальности, ни самостоятельности.»


Такая приобщённость ему не нравится, ему нравятся его идеалы.

Эпоха постмодернизма, наоборот выдвинула потребность отличаться от других, потребность индивидуальности, потребность отказа от приобщённости для целых общественных пластов (что, конечно, говорит о загнивании общества). Это сильно бьёт по универсальности этой «психической потребоности», как и по универсальности всяких психических потребностей.


Или вот очередной замкнутый круг, но о любви. Он пишет о своём идеале любви, идеале, к которому он бы хотел стремиться:


«Любовь — это объединение с кем-либо или чем-либо вне самого себя при условии сохранения обособленности и целостности своего собственного Я. Это переживание причастности и общности, позволяющее человеку полностью развернуть свою внутреннюю активность. Переживание любви делает ненужными иллюзии. Отпадает потребность преувеличивать значение другого человека или свою собственную значимость, поскольку подлинная сущность активной причастности и любви позволяет преодолеть ограниченность своего индивидуального существования и в то же время ощутить себя носителем активных сил, которые и составляют акт любви. »


Но разве это действительно всеобъемлющее представление о любви? Разве рабская любовь соответствует этому, разве любовь при феодализме или капитализме соответствует этому? Мы опять видим замкнутый круг, Эрих Фромм сначала сам выдумывает идеал любви, потом объявляет всё остальное ненастоящей любовью, а на основе «настоящей» можно опять выдумывать свои определения.


Бегло мы показали, чем негодно представление Фромма об условиях психического здоровья. Негодно оно, прежде всего, своим полным идеализмом, тем, что автор свои представления о благе (не будем говорить, плохи эти представления или хороши), взятые из головы, выдаёт за критерий здоровья. Это всё равно, что если бы некий отшельник, привыкший жить в одиночестве, и считающий это благом начал бы говорить, что только в отшельничестве можно найти психическое здоровье, решить человеческие проблемы, примириться с собой и т.д., а те, кто живёт в суете сельского или городского общежития, явно страдают психическими отклонениями.


Но, что же тогда должно быть нездоровьем в марксистском понимании.

Человек – это социальное животное. Т.е. человек – это часть общества, совокупность общественных связей, отношений на биологическом материальном базисе. Психическое нездоровье человека – это неспособность функционировать в качестве части общества. Собственно, человек, не способный быть частью общества , не есть в полном смысле человек, а есть лишь животное (здесь речь не идёт о людях, выпавших из общества по географическим причинами, потерпевшим кораблекрушение, или заблудившимся в лесу). Люди, выращенные животными, психически и социально вовсе не люди. Биологически человеческие существа, у которых психические отклонения привели к полной дезадаптации, также могут быть с трудом отнесены к людям.

В целом Фромм выступает против этого подхода:

«нельзя определять психическое здоровье через «приспособление» индивида к обществу, в котором он живет; как раз наоборот: его следует определять с точки зрения приспособления общества к потребностям человека, исходя из того, способствует оно или препятствует развитию психического здоровья.»


Однако, поскольку автор – не просто философствующий идеалист, а практикующий психиатр, то он сохраняет мостик к материалистическому пониманию вопроса, он говорит о стремлении к продуктивности и о социальном характере.


«Первый шаг, необходимый для того, чтобы начала складываться тенденция к выздоровлению, — это осознание страдания, а также того, что именно не функционирует и потеряло связь с нашей осознанной личностью. Согласно теории Фрейда, вытеснение относится главным образом к сексуальным стремлениям. С нашей точки зрения, оно может относиться к вытесненным иррациональным страстям, к вытесненному чувству одиночества и бесполезности, к потребности в любви и продуктивности, точно так же вытесняемой.»

Я не утверждаю, что продуктивность – это внеисторическое, всеобщее условие психического здоровья, но на сегодня это одно из условий, реализация которого невозможна без адаптации. Собственно общество не могло бы функционировать без продуктивности со стороны индивидов, без этого не было бы общественных связей, а значит и общества. Адаптация же – необходимое условие продуктивности, человек не может что-либо реализовывать в обществе, не усвоив норм поведения, общения, не социализируясь. Человек не может ни устроиться на работу, ни сходить в магазин, ни завести дружеских или любовных отношений, если он, например, не умеет общаться, если он не соблюдает общепринятых норм поведения в том круге, в котором пытается самореализоваться.  Так что и Фромму, если немного развить его позиции, нельзя уйти от адаптации, а это значит, что его взгляды несут в себе противоречие: противоречие между идеалистическим нормативным гуманизмом и его же врачебной практикой.

Далее, кумир множества «новых левых» утверждает, что спонтанность –  условие здоровья и нормального развития. Но, что такое спонтанность по большому счёту? Это когда «хочу» совпадает с «надо», когда желания человека не подавляются, а наоборот их реализация ведёт к развитию в данном обществе. Подавленность же Фромм наоборот относит к нарушениям психики и их предпосылке.

Фромм прав в отношении спонтанности и подавленности, достаточно только его перевести на рельсы материализма, чтобы эта теория стала применимой к практике.

Человек тогда наиболее адаптирован, когда его воспитание, т.е. процесс формирования его личности внешними силами, развитие совпадает с условиями, в которых он существует в дальнейшем! Т.е. когда те потребности, стремления, которые в нём развились в процессе воспитания, совпадают с ориентирами общества, в котором он находится, когда общественные нормы не угнетают его сущности, тогда и сильна спонтанность, тогда нет подавленности.

И наоборот, чем сильнее социальная сущность, сформированная в ходе развития, воспитания, противоречит требованиям, предъявляемым обществом, тем больше подавленности, тем больше возможностей для развития психических заболеваний, неврозов. Скажем, если мужчина был воспитан в патриархальной среде, а дальнейшая жизнь поставила женщину главой семейства, то такая ситуация будет постоянно травмировать психику, или наоборот, женщина воспитанная в духе равенства и помещённая в условия патриархата будет постоянно ощущать подавленность.

Социальный характер – шаг Фромма в сторону материализма, но шаг половинчатый. Вместо того, чтобы признать социальный характер суммой типичных свойств психики для определённого времени и социальной группы, он говорит, что это связующее звено между физическими и психическими потребностями и экономическими условиями:

«социально-экономическая структура общества формирует человеческий характер, мы говорим только об одной стороне взаимосвязи между организацией общества и человеком. Другая сторона, которую нужно принимать во внимание, — природа человека, в свою очередь, формирующая общественные условия его жизни. Социальный процесс можно понять, только исходя из знания подлинной сущности человека, его не только физиологических, но и психических свойств, изучая взаимодействие между природой человека и природой внешних условий его жизни, которые он должен подчинить себе, чтобы выжить.

Хотя человек действительно может приспособиться почти к любым условиям, он, тем не менее, — вовсе не чистый лист бумаги, на который культура наносит свои письмена. Человеческой природе присущи такие потребности, как стремление к счастью, гармонии, любви и свободе.»

Фромму чуть-чуть не хватает последовательности, чтобы признать, что социальный характер формируется общественным бытием, а человеческие идеалы, это идеалы, возникшие в этом характере (конкретное, а не абстрактное понимание свободы, любви, гармонии, счастья) в тех или иных условиях, в том или ином классе. Социальный характер – это не мостик между психическими потребностями (на самом деле идеалами Фромма) и обществом, а типичное в психике массовых социальных групп, существующих при определённом способе производства. Социальный характер – это не мостик между человеком и обществом, это и есть значительная часть самого человека в обществе. Фромм же пытается оторвать эту часть от человека по той причине, что она не соответствует прожектёрским представлениям автора о должном.

Возвращение к ошибкам в корне

По многим вопросам Фромм возвращается на домарксистские позиции. По сути «нормативный гуманизм» – это реабилитированный абстрактный гуманизм периода раннего капитализма. «Природа человека» – это перелицовка «естественных прав».

Такой сильный откат назад в вопросе гуманизма был бы невозможен, не будь он подготовлен откатом в других областях.

Так Фромм отходит и от последовательного атеизма, и даже секуляризма (хотя сам он себя считает атеистом). Он призывает религию на помощь в деле формирования человека:

«если мы не можем определить, что есть бог, то мы вполне можем утверждать, что не есть бог. Разве не настало время прекратить споры о боге и вместо этого объединиться в желании разоблачить современные формы идолопоклонства? Сегодня эти идолы — не Ваал или Астарта, обожествление государства и власти в авторитарных странах и обожествление машины и успеха в нашей собственной культуре. Это всепронизывающее отчуждение, угрожающее духовным качествам человека. Независимо от того, религиозны мы или нет, верим ли мы в необходимость новой религии или продолжение иудейско-христианской традиции, и поскольку нас интересует суть, а не оболочка, переживание, а не слова, человек, а не институты, мы можем объединиться на почве решительного отказа от идолопоклонства и, может быть, найти больше общей веры в этом отказе, чем в каких-либо утвердительных высказываниях о боге. И, конечно же, мы найдем больше смирения и братской любви.

Это утверждение остается верным даже для тех, кто, подобно мне, верит в то, что теистические понятия обязательно исчезнут в ходе будущего развития человечества. И действительно, для тех, кто видит в монотеистических религиях лишь один из этапов эволюции человеческого рода, не так уж противоестественно поверить в то, что в течение следующих нескольких сотен лет появится новая религия, дух которой будет соответствовать развитию рода человеческого. Важнейшей чертой подобной религии был бы ее универсализм, отвечающий происходящему в нашу эпоху объединению человечества. Эта религия включила бы в себя гуманистические доктрины, общие для всех великих религий Востока и Запада; она не противоречила бы нынешним достижениям человеческого разума и придавала бы большее значение жизненной практике, а не догматическим убеждениям. Такая религия создала бы новые обряды и формы художественного выражения, благоприятствующие духу благоговения перед жизнью и человеческой солидарности. Религию, разумеется, нельзя придумать. Она появится с возникновением нового великого учителя, так же как это было в минувшие столетия, когда для этого наступало время. А пока те, кто верит в бога, должны выражать свою веру, переживая ее; а те, кто не верит, — следуя заповедям любви, справедливости и — ожидая»


Как мы видим, Фромм, формально оставаясь на атеистических позициях, требует богостроительства для масс, а атеизм, т.е. мировоззрение не затуманенное «сверхъестественным», т.е. отказ от преклонения перед ещё не покорёнными человечеством силами, он отодвигает на столетия вперёд! И это тогда, когда религиозники играют однозначно реакционную роль в империалистических странах (взять хотя бы роль РПЦ в ходе последних массовых протестов, когда та призывала проявлять смирение и остерегала от «смуты»).


Верно писал Ленин Горькому, что:


«В самых свободных странах, в таких странах, где совсем неуместен призыв «к демократии, к народу, к общественности и науке», — в таких странах (Америка, Швейцария и т. п.) народ и рабочих отупляют особенно усердно именно идеей чистенького, духовного, построяемого боженьки. Именно потому, что всякая религиозная идея, всякая идея о всяком боженьке, всякое кокетничанье даже с боженькой есть невыразимейшая мерзость, особенно терпимо (а часто даже доброжелательно) встречаемая демократической буржуазией, — именно поэтому это — самая опасная мерзость, самая гнусная «зараза». Миллион грехов, пакостей, насилий и зараз физических гораздо легче раскрываются толпой и потому гораздо менее опасны, чем тонкая, духовная, приодетая в самые нарядные «идейные» костюмы идея боженьки. Католический поп, растлевающий девушек [а сейчас уже и юношей – прим. Ечков] (о котором я сейчас случайно читал в одной немецкой газете), — гораздо менее опасен именно для «демократии», чем поп без рясы, поп без грубой религии, поп идейный и демократический, проповедующий созидание и сотворение боженьки. Ибо первого попа легко разоблачить, осудить и выгнать, а второго нельзя выгнать так просто, разоблачить его в 1000 раз труднее, «осудить» его ни один «хрупкий и жалостно шаткий» обыватель не согласится.


И Вы, зная «хрупкость и жалостную шаткость» (русской: почему русской? а итальянская лучше??) мещанской души, смущаете эту душу ядом, наиболее сладеньким и наиболее прикрытым леденцами и всякими раскрашенными бумажками!!

Право, это ужасно.

 «Довольно уже самооплеваний, заменяющих у нас самокритику».

А богостроительство не есть ли худший вид самооплевания?? Всякий человек, занимающийся строительством бога или даже только допускающий такое строительство, оплевывает себя худшим образом, занимаясь вместо «деяний» как раз самосозерцанием, самолюбованием, причем «созерцает»-то такой человек самые грязные, тупые, холопские черты или черточки своего «я», обожествляемые богостроительством.


С точки зрения не личной, а общественной, всякое богостроительство есть именно любовное самосозерцание тупого мещанства, хрупкой обывательщины, мечтательного «самооплевания» филистеров и мелких буржуа, «отчаявшихся и уставших» (как Вы изволили очень верно сказать про душу — только не «русскую» надо бы говорить, а мещанскую, ибо еврейская, итальянская, английская — все один черт, везде паршивое мещанство одинаково гнусно, а «демократическое мещанство», занятое идейным труположством, сугубо гнусно).»


Но мало того, что Фромм протаскивает религию в будущее, он отходит от материалистического монизма, проповедуя дуализм, причём в самом явном виде, выступая против материализма как идеологии:


«Целью развития людей является, по Марксу, достижение новой гармонии между человеком и человеком и между человеком и природой; это такое развитие, в котором отношение индивида к своему собрату будет соответствовать важнейшим человеческим потребностям; для него социализм — это «ассоциация, в которой свободное развитие каждого является условием свободного развития всех», общество, в котором полное и свободное развитие каждого становится ведущим принципом. Эту цель он называет последовательно проведенным натурализмом, или законченным гуманизмом, и утверждает, что она отличается «как от идеализма, так и от материализма, являясь вместе с тем объединяющей их обоих истиной»»


Здесь он опирается на раннего Маркса, который практически в слове «натурализм» выражал зачатки диалектического материализма, а под «материализмом» метафизический материализм предшественников.

При этом дальше в работе Фромм делает реверанс в сторону диалектического материализма, но сразу открещивается от него:


«Маркс недооценил сложность человеческих страстей. Он не понял в достаточной степени того, что человеческая природа сама обладает потребностями и законами, находящимися в постоянном взаимодействии с экономическими условиями, формирующими историческое развитие. Из-за недостатка психологической проницательности Маркс не смог разработать адекватное понятие человеческого характера и не осознал того факта, что, хотя человек и формируется социальной и экономической организацией, сам он также формирует эту организацию. Маркс не разглядел в достаточной степени страсти и стремления, коренящиеся в природе человека и условиях его существования и являющиеся сами по себе наиболее сильной движущей силой развития человека. Эти недостатки проистекают, однако, из односторонней ограниченности, свойственной любой плодотворной научной концепции, и Маркс, и Энгельс сами сознавали эту ограниченность.»


Такими заявлениями он мало того, что выступает против диалектического материализма, выдвигает примат человеческих страстей над производительными силами в детерминизме общественного развития, так ещё и косвенно нападает на познаваемость мира! Постоянно Фромм открещивается от того, что материальные интересы движут людьми, будто это неверное понимание марксизма.


По сути, отступление в вопросе материализма, в вопросе секуляризации общества есть регресс не только в отношении уровня развития гуманизма, но есть такой регресс, который ставит само существование гуманизма под вопрос. Ведь гуманизм, как идеология, ставящая во главу угла благо человека, не может господствовать в теократическом обществе, гуманизм возникает как пострелигизная система ценностей, противостоящая религии. Гуманизм существует, как метафизический набор ценностей и правил поведения, который должен задать ориентацию массам в секуляризованном обществе, тогда как до гуманизма этот набор задавали церковно-религиозные догматы.


Фромм разрывает и с формационным подходом. Хотя, он и рассматривает предшествующее развитие общества с позиций исторического материализма и признаёт его полезность, говорит о социальном характере психики, но будущее он изображает волюнтаристски, «нарисуем – будем жить» – такой прожектёрский подход касательно перспектив.

Фромм начинает выдумывать способы лечения общества. Рассуждает на счёт построения коммун, организации жизни в них, преодоления отчуждения и т.д. и т.п. Зато он отказывается решать вопрос о собственности на средства производства, не говорит о классовой борьбе.

«Его отчужденность от труда можно преодолеть лишь в том случае, если он перестанет быть наемником капитала, если он не будет объектом приказаний, а станет ответственным субъектом, нанимающим капитал. Здесь принципиальное значение имеет не собственность на средства производства, а участие в управлении и принятии решений.»

Спору нет, без участия в управлении при социализме нельзя будет сгладить, смягчить степень отчуждения (до тех пор, пока рутинный труд не будет полностью автоматизирован), и даже нельзя будет добиться обобществления собственности. Но ведь без экспроприации собственности, без правового установления общественной собственности невозможно говорить об избавлении от эксплуатации, невозможна плановая экономика.

Но только волнует ли Фромма вопрос избавления от эксплуатации? Если и да, то, видимо, как второстепенный. Человек, заявляющий:  «мы сократили количество рабочих часов почти вдвое по сравнению с временами столетней давности. О таком количестве свободного времени, как у нас сегодня, наши предки не осмеливались и мечтать. И что же? Мы не знаем, как использовать это недавно приобретенное свободное время: мы стараемся убить его и радуемся, когда заканчивается очередной день.» , - вряд ли органически способен понять суть борьбы за освобождение от эксплуатации, за освобождение пролетариата. Это какой-то скучающий интеллигент, не знающий, куда деть свою жизнь, лишний человек…

Как уже отмечалось, Фромм игнорирует классовую борьбу,  при этом он считает своим долгом плюнуть в общества – продукты революционной классовой борьбы:

«Между эксплуатацией, существовавшей на заре капитализма, и сталинской эксплуатацией есть немалая разница. Жестокая эксплуатация рабочих на ранней стадии капитализма, хотя и поддерживалась политической силой государственного аппарата, не препятствовала возникновению новых прогрессивных идей. И правда, все великие социалистические идеи родились в тот самый период, когда могли процветать идеи Р. Оуэна, а чартистское движение было подавлено силой лишь спустя десять лет после своего возникновения. Поистине, даже царское правительство, бывшее наиболее реакционным правительством в Европе, не применяло таких методов подавления, которые могли бы сравниться со сталинскими. Со времени жестокого подавления кронштадтского мятежа в России больше не было возможностей для какого бы то ни было прогрессивного развития; а такие возможности имелись даже в самые мрачные периоды раннего капитализма. При Сталине советская система утратила последние остатки своих первоначальных социалистических намерений; уничтожение старой гвардии большевиков в 30-е годы было лишь окончательным трагическим выражением этого факта. У сталинской системы много черт, схожих с ранней фазой европейского капитализма, для которой было характерно быстрое накопление капитала и беспощадная эксплуатация рабочих; разница состоит, однако, в том, что политический террор использовался вместо экономических законов, вынуждавших рабочего XX в. мириться со своим экономическим положением.»

«Хотя обобществление средств производства в сочетании с плановой экономикой были главными требованиями марксистского социализма, были и другие требования, которые не удалось осуществить в России. Маркс не настаивал на полном уравнивании доходов, но все же имел в виду резкое уменьшение неравенства, характерного для капитализма. В действительности же неравенство доходов в России гораздо больше, чем в Соединенных Штатах или Великобритании.»

«Сегодня налицо существенное различие между двумя системами. В западном мире есть свобода выражать идеи, содержащие критику существующей системы. В советском мире критика и выражение идей, отличных от общепринятых, подавляются с помощью жестокого насилия. Поэтому Запад несет в себе возможность мирного прогрессивного преобразования, тогда как в социалистическом мире таких возможностей почти не существует; в западном мире жизнь индивида свободна от страха тюремного заключения, пыток или смерти, тогда как в советском обществе этого должен бояться каждый человек, не ставший хорошо функционирующим автоматом. Фактически жизнь западного мира была и порой бывает столь же богатой и радостной, как это всегда было в человеческой истории; жизнь же в советской системе не может быть радостной, точно так же как она не может быть радостной там, где за дверью тебя подстерегает палач.»


В общем, СССР для этого левака страшнее всех ужасов эксплуатации (хотя, при этом, нельзя игнорировать отчасти верную критику СССР в вопросе демократических свобод). Даже жесточайшие репрессии против коммунистов в США по Фромму – «свобода от страха тюремного заключения, пыток или смерти».

Мимоходом Эрих Фромм пинает и Ленина, обвиняя его в неверии в массы. И если в вопросе с СССР Фромм мог находиться в положении дезинформации, проживая во враждебном лагере, то уж кто ему мешал прочесть ленинские работы? Наоборот, Ленин учился у творчества масс, бичевал тех, кто отказывался верить в революционное творчества масс, кто сомневался в возможности масс к самоорганизации, нахождении новых живых форм. Вот, что говорит Ленин:


«Преступное бездействие правительства Керенского привело страну и революцию на край гибели; промедление воистину смерти подобно, и, издавая законы, идущие навстречу чаяниям и надеждам широких народных масс, новая власть ставит вехи по пути развития новых форм жизни. Советы на местах, сообразно условиям места и времени, могут видоизменять, расширять и дополнять те основные положения, которые создаются правительством. Живое творчество масс — вот основной фактор новой общественности. Пусть рабочие берутся за создание рабочего контроля на своих фабриках и заводах, пусть снабжают они фабрикатами деревню, обменивают их на хлеб. Ни одно изделие, ни один фунт хлеба не должен находиться вне учета, ибо социализм — это прежде всего учет. Социализм не создается по указам сверху. Его духу чужд казенно-бюрократический автоматизм; социализм живой, творческий, есть создание самих народных масс.»

(заседание ВЦИК 4 (17) ноября 1917 г)



А на какие авторитеты опирается сам Фромм? На каких предшественников опирается этот «западный марксист», протаскивая свои богостроительские, абстрактно-гуманистические идейки? Предоставим ему самому слово:

«Критикуя свое собственное общество, они преступали его границы. Они не относились к релятивистам, утверждавшим, что, пока общество функционирует, оно здоровое и хорошее и что, пока индивид приспособлен к обществу, он остается здоровым. Буркхардт и Прудон, Толстой и Бодлер, Маркс и Кропоткин исходили из понимания человека, по сути своей религиозного и морального.»

Можно иметь ошибочные взгляды, опираясь на продуктивных, верных идеологов прошлого, но с трудом верится в то, что можно иметь верную позицию опираясь в своих воззрениях на идеологов, показавших свою несостоятельность ещё при жизни.

По сути, Фромм воспроизводит на более высоком уровне заблуждения буржуазного утопического социализма 19 века. Только теперь социальной базой стала не классическая мелкая буржуазия, а империалистические слои новой мелкой буржуазии. При этом Фромм не может игнорировать идейной победы марксизма, одержанной во второй половине 19 века, первой половине 20, потому вынужден свои анархо-идеалистические воззрения маскировать под марксизм.

В принципе Фромм по взглядам ближе не к марксизму, а к анархизму. Фромм повторяет на новом витке, на новой социальной базе старые заблуждения, правда, переводит их более в плоскость психологии, нежели социологии, углубляет анархические заблуждения «вбок». Он выступает и против централизации и абстрактно против государства, и всё, преимущественно с волюнтаристских позиций. Интересно, что например Александр Тарасов, хотя стоящий на ошибочной идеологии суперэтатизма, неплохо разбирающийся в политологии и истории левых организаций России, говорит, что в РФ почти нет собственно анархистов, что почти все они подверглись влиянию новых левых. Тарасов прав, анархисты в РФ очень много восприняли от новых левых, но от этого они не перестают быть анархистами, это лишь доказывает, что «новые левые», франкфуртская школа,  в значительной мере могут служить идеологической базой для анархизма.

Занятно, что советская идеология неагрессивно относилась к «франкфуртской школе», и даже дружелюбно смотрела на абстрактный гуманизм:

«Социалистический Г. противостоит абстрактному Г., который проповедует "человечность вообще", вне связи с борьбой за действительное освобождение человека от всех видов эксплуатации. Но в рамках идей абстрактного Г. можно выделить две основные тенденции. С одной стороны, идеи абстрактного Г. используются для маскировки антигуманистического характера современного капитализма, для критики социализма, для борьбы с коммунистическим мировоззрением, для фальсификации социалистического Г. С другой стороны, в буржуазном обществе имеются слои и группы, которые стоят на позициях абстрактного Г., но критически относятся к капитализму, выступают за мир и демократию, озабочены будущим человечества. Развязанные империализмом две мировые войны, человеконенавистническая теория и практика фашизма, открыто поправшего принципы Г., продолжающийся разгул расизма, милитаризм, гонка вооружений, нависшая над миром ядерная угроза весьма остро ставят перед человечеством проблемы Г. Люди, выступающие с позиций абстрактного Г. против империализма и порождаемого им социального зла, являются в определённой мере союзниками революционного социалистического Г. в борьбе за действительное счастье человека.»

(БСЭ 1969—1978)

Такой подход вреден, гуманизм может нести в себе совершенно различные конкретные ценности; соответственно, в классовом обществе может господствовать лишь такой гуманизм, который не противоречит способу производства, капитализму, который лишь выступает против отдельных перегибов. Убивать, насиловать, грабить – не гуманно, это подрывает устои общества. Общество, в котором все будут убивать и грабить друг друга, не сможет существовать как капиталистическое. Зато, вполне может быть оправдано с т.з. господствующего гуманизма содержание людей в тюрьмах, копеечная оплата труда, производство вооружений. В России, конечно, ситуация несколько иная. Гуманизм в РФ во многом ещё инерционно наследует черты советского гуманизма, потому ещё в некоторой мере в обществе считается неприличным эксплуатировать наёмный труд, быстро богатеть и т.п. С другой стороны, в определённых слоях общества, в господствующих классах это считается нормой, и именно такой гуманизм будет господствовать в самое ближайшее время (и уже во многом господствует), а презрение к богатству, представление о негуманности наживы на людях останется прерогативой представителей беднейших классов, понявших, что дорога наверх для них закрыта.

Возникает вопрос: если мы отвергаем нормативный гуманизм Фромма, отвергаем ли мы гуманизм совсем?

Нет, никоим образом. Именно гуманизм беднейших слоёв, гуманизм пролетариата мы можем поднимать на знамёна и использовать для того, чтобы с самых доступных воззрений начинать пропаганду и агитацию. Но при этом нужно понимать, что гуманизм – исторически ограничен, что то, что для нас ещё вчера было негуманно, завтра может стать гуманным и наоборот. Гуманность в мирное и в военное время не одна и та же.

Мы ставим во главу угла человека как универсальную ценность, но мы понимаем, что благо человека и человечества достигается лишь путём общественного прогресса, развития, борьбы, что человек в разные эпохи разный и ценности, следовательно, разные. В противовес абстрактному нормативному гуманизму мы стоим на конкретно-историческом классовом подходе.

Для нас гуманно то, что хорошо для пролетариата, что ведёт общество вперёд по пути развития. При этом мы стоим на позиции диалектического снятия противостояния индивидуалистического и коллективистского гуманизма. Гуманизм совмещает в себе черты, как первого, так и второго, в пропорциях, определяемых наличными общественными отношениями. Прийти же к реализации гуманизма для пролетариата можно только через классовую борьбу, через пролетарскую революцию.

В какой мере возможно  сотрудничество с людьми и организациями, стоящими на позициях абстрактного гуманизма? Какую роль они играют?

Сотрудничество возможно там, где по конкретным вопросам сходятся позиции, желание бороться. Сотрудничество тем больше возможно, чем более этот гуманизм проистекает из низов общества.

«Нормативный  гуманизм» враждебен в том смысле, что он закрепляет идеалистические позиции, идейную отсталость, препятствует пониманию законов общественного развития. Эта идеология мешает гуманизму интеллигенции трансформироваться в материализм. Интеллигентик или  буржуйский отпрыск увидел какую-нибудь бяку, например, отправку бомжей на органы, или выпил леса, или отравления промышленными выбросами людей, и думает: «всё, это общество негуманное, античеловеческое, будем бороться!». Так бы он подался влево, в соприкосновении с пролетарским движением мог бы встать на позиции исторического материализма, увидеть корни эксплуатации, осознать ограниченность гуманизма. Но, нет, Фромм, заботливо разработал теорию нормативного гуманизма, которая говорит: «друг, есть внеисторические психические потребности, ценности. Зачем тебе классовая борьба, тоталитаризм, революционное насилие? Они тебе не нужны, у тебя есть гуманизм». «Нормативный гуманизм» идеология, тормозящая переход от борьбы из гуманистических соображений, к борьбе из соображений классовых интересов пролетариата, из понимания имманентных законов развития общества.


Никита Ечков

   
| Пятница, 17. Августа 2018 || Designed by: LernVid.com |
JoomlaWatch Stats 1.2.9 by Matej Koval